Волшебный камнепас спал на пригорке. Вдруг мимо пропрыгал шаловливый валун. Вот ты где! задорно рыча, бежала за ним белая глыба. Сейчас ты станешь мне мой! Волшебный камнепас ничего не заметил, жевелы его скрипели раз-два-пять, раз-два-пять, и только солнце зардело ещё ярче.
Невидимый Крот-Додон зашевелился в норе. Ему напекло небритое темя. Он фыркнул и стал выбираться наружу, кряхтя и выбрасывая струи плюи. Плю-плю — пелась грязь, плю-плю-по. Черви-людоны в ужасе скукоживались в нули, пока Крот Додон не черезполосил и их, тем преумножая твердь. В небе не было ни облачка.
Поодаль от каменистого пригорка брёл Цуперник. Он ни с кем не дружил, и никого не знал, и носил дымчатые очки. Цуперник медленно переставлял ходули, служившие ему ходулями. На полосатой верёвке за ним плелась особой ресорной конструкции повозка, в которой стоял восьмизарядный телескопский. Телескопский был детищем Цуперника и потому был хвор от первой сборки. Также у телскопского не было бипедов, а был зато медный монопед. (Не модный, а медный!) Цуперник кормил телескопский засранскими мухами. Изумрудные засранские мухи водились только на самом краю небесных лугов, их отлов был категорически запрещён всем, включая волшебного камнепаса. Но Цуперник никого не знал, ни с кем не дружил, носил дымчатые очки и при слыше жуж в дырявом накомарнике шёл вперёд как пасечник на мёд.
Беглый валун оттолкнулся от земли и воспарил. Глыба почти нагнала его, и внутренним ёмом он уже видел их кремнистое столкновение и долгие сколы. Это будет его пост-магменный кульбит в булыжник, его fin de sacle, когда после всех эонов зноя можно будет стать наконец стайкой серой гальки, бубукающей в прибое. Превратиться в грифельные брызги, стать многим малым — это ли не предел каменистости, раствориться в бурдючном уксусе небес. Валун был готов к своему гравию, дело было за глыбой.
В солнце разверзся круглый люк, и из него чёрными струями потёк Крот-Додон. Тёк его шёл со скоростью чёрного цвета и расползся по небосклону как краб с пятнадцатью тысячами весёл. Крот-Додон плыл на холод, его слоновье тело желеобразно колыхалось в океане злых люменов. Небо стало цвета ржавого ковра, на который бросили спичку. Как медуза я многожал — гортанил Крот-Додон.
Цуперник в восхищении дрыгал пятой ходулиной. Прочими он заряжал телескопский, давя драгоценных мух в прозрачные ситца. Четырёх пупуль должно хватить — бормотал Цуперник, дыша сжиженным жужем. Телескопский просветлялся и готовлися к всегда неприятной и отчасти унизительной процедуре увеличения. Глядя на горячечного Крота-Додона он думал о монопеде и выдержит ли медь в этот раз. Оставаться перекатным инвалидом из-за прихоти чужих глаз телескопский не хотел.
Последние крылья теряли слюду. Ситце становилось всё тоньше и всё яснее, вместе с тем воздух вокруг набрякал, острился, колючился; в нём замелькали зелёные блёстки и жёлтые просверки. Пора было увеличивать зрение. Серые хлопья плоти обклеивали пустоту Крота-Додона. Надсадно чешуился валун, зависнув в тырке. Всё говорило одно: вот-вот!
Белая глыба пела осанну невидимому Лапидарю. Лапидарь был зачинателем глыб и вся горделивая непокорная прямоугольность их брала начало от его ортогональной параллелепипедности. Лапидарь основал глыбы, но не как своё подобие, а как свою мечту о порядке, как предел себя в солнечном сне. Белая глыба была готова влопатиться в валун, оставив от него пригоршню тут, пригоршню там, восхваляя своего зодчего через распыление каменных микробов, сёстрых и колоухих как и сама глыба. Сизые глыбы крамольничали будто Лапидарь и Крот-Додон некогда проткнули друг друга восемью победитами и стали как душ. Белые, хоть и были мягкотелее сизых, считали тех слизнями ума.
Крот-Додон обвалакивал свет пляшками капризных бубонов, вызывая на бойню Лапидаря. Битва между отсветом и хтонью готова была к прожиливанию и все основные тарантайки сколопендрились поодаль. Камнепас крутанулся, услышав как ссыхается мох на правой скуле и фортецио закремнился, перетекая в силиконового Лапида. Из земли вышли серные полозы чтобы по утинам теней расцвести в вышине. Взглыбленый зём пялился в студенистого тёмного жира, окисел застил свет.
Цуперник грюковат, топочет. Лапид кряхтит, окалиной пища. Крот-Додон весенней ночью похищает светоча. Ница зар, заноз шипуя по лицу катится татя, кряк булыжник благоструя руконого рыл объятья. В каждой части скользкоКрота, в каждом атоме Додона стал колючим изоморфом гравий славного геркона. Кляксы брызнули по склону, уши вынули из пазух, поделом Кроту-Додону зариться на глыбы стразов. В тарантайки сели кучи. Лапидарий разознался. Стал булыжник самым лучшим. Камнепас не просыпался.
Материал подготовили журналисты телескопский.
Originally published at Пустой орех желаний. You can comment here or there.
